К 210-летию Смоленского храма Ивантеевки: молодые годы архитектора Алексея Бакарева

Продолжаем путешествие по страницам мемуаров сына архитектора Смоленского храма Ивантеевки Алексея Никитича Бакарева. Публикации по воспоминаниям Владимира Алексеевича, посвящены 210-летию храма и 80-летию города Ивантеевки. Книга В.А. Бакарева «Где найдешь Москву другую?» в электронный вид не переведена, да и вряд ли будет, том почти в 1000 страниц содержит много информации, касающейся жизни Москвы начала и середины XIX века, а вот отцу и матери посвящена лишь ее треть, да и то, она идет вперемежку с воспоминаниями о других людях, в том числе государственных деятелях того времени. Тем ценнее страницы, посвященные Алексею Никитичу, прославившего Ивантеевку постройкой храма в центре нашего города, одного из главных наших святынь.

Родители Алексея Никитича Бакарева: детство

По воспоминаниям Владимира Алексеевича Бакарева, дед его, Никита Наумович — обер-офицерского звания или чина, что следует из документов Московского Депутатского Дворянского собрания. Похоронен в Киеве при церкви Св. Апостола Андрея.

Бабушка Анна (отчества автор мемуаров не помнит), «после смерти деда вторично вышла замуж, кажется, за купца Сергеева, потом вторично овдовела, не имев от второго брака детей. Погребена в Москве, на Даниловском кладбище».

Далее Владимир Алексеевич пишет: На каком возрасте отец мой лишился родителя, каких лет был во второй брак своей матери, когда помер второй супруг ее и когда скончалась моя бабка — не знаю.

Знаю только, что у бабки моей был домишко (так, бывало, говорил отец мой); этот домишко существовал в Андреевской слободке, что на берегу Москвы-реки.

Отец мой еще при жизни своей родительницы был записан в архитектурное училище, бывшее тогда в Кремле и находившееся в древнем корпусе, против нынешнего Комендантского дома. Этот корпус так был уже ветх, что грозил разрушением, и потому его поддерживали бревнами, которые упирали в его стены и в стены Комендантского дома, более известного тогда под названием Потешного дворца. В этом-то столь опасном строении помещалось училище, где отец мой учился рисовать. Грамоте же учил его их приходский дьячок, и то на медные деньги — так, бывало, говаривал отец мой.

Из числа сделанных тогда отцом моим рисунков у меня хранятся, как святыни, две головки — мужская и женская, нарисованные красным карандашом. На полях рисунков написано рукой отца моего: «рисовал ученик Алексей Бакарев»; на первой выставлено: «1782 год, 25 ноября», на второй — «1782 год, 12 мая». Над сею последнею написано: «жалованья получает 24 руб.», а также «1777 год» (но вся эта надпись сделана другою рукою), что дает возможность предполагать, что оба рисунка сделаны были отцом моим на 20-летнем его возрасте, потому что он родился в 1762 году.

Когда отцу моему надобно уже было идти в училище, то мать будила его и всегда при том приговаривала: «Алеша! Вставай! Давно рассвело! Скушай горяченькой судомоички». Это была любимая шутка ее с сыном. Отец рассказывал мне это всегда со слезами па глазах.*

Когда ему приходилось дежурить в училище, тогда ему давался от матери пятак — на обед, ужин и завтрак.

Во всякое время года и во всякую погоду отец мой с малых лет своих ходил в Кремль пешком, что составляет от Андреевской слободки около 5 верст (более 5 километров — прим.ред.). В училище все сбирались летом и зимою к 8 часам утра; кто опаздывал, того становили на колени, а тех, кто часто это делал, и секли. По кончине родительницы отец мой наследовал сказанным домишком и полтиною денег.

*Судомоичка — грязная вода, оставшаяся после мытья посуды.

Холостая жизнь: учёба, молодость, щегольство

Впоследствии времени отец мой, пишет Владимир Алексеевич, поступил в ученики к знаменитому архитектору Матвею Федоровичу Казакову. О времени этого поступления я не знаю, но вот несколько сведений о холостой жизни отца моего у Казакова и об отношениях к нему сего последнего. Все это я случайно узнал уже после кончины отца моего от одного бывшего его сотоварища — старика, которого нарочно мне доставили для возможности видеть. К сожалению моему, не могу вспомнить ни имя, ни фамилию его. Об этом старике давно мне говорили, но не знали, где его отыскать. Раз как-то я был на крестном ходу вокруг Кремля, как мне указали названного старика; в это-то время он мне передал об отце моем то, что я ниже сего изложу…

Казаков питал к отцу моему искреннюю любовь, всегда был им доволен и восхищался им как своим питомцем — учеником, а после как необходимым для себя помощником.

Бывали дни, когда отец мой, желая отдохнуть, или, лучше, как говорится, покутить, всегда для этого отправлялся к себе на родину, т.е. под Андреевское (родился же отец мой, по всем моим соображениям, не в Москве, а в Киеве). Все эти отлучки делались с дозволения Казакова. Но так как одному ему плохо в одиночестве, то отец мой приглашал с собой кого-либо из своих товарищей. Но как эти отдыхи нередко продолжались уже чересчур долго и делаемые вызовы мало были дейтсвительны, что и вынуждало Казакова ездить под Андреевское и увозить оттуда отца моего, что, впрочем, Казакову не всегда удавалось.

Мне также рассказывали, что отец мой в молодости своей был отец мой щеголь. Любил помолодцевать: хаживал зимою и летом в шелке чулках, треугольную шляпу носил не иначе как несколько набекрень, а на руках носил большую медвежью муфту. Причесывался всегд последней моде. Концы епанчи, или плаща, всегда закидывал за плечи. Из всех товарищей его никто не надевал прежде его модного платья. Игрывал на домашних театрах, любил церковное и светское пение и играл на семиструнной балалайке (гитаре).

В конце царствования Екатерины Великой отец мой был в отставке, Сколько мог я понять из рассказов отца моего, причина отставки была следующая. Он имел ссору с каким-то квартальным. Это было в Кремле во время какого-то праздника, но случаю которого в Кремле было много народу. Отец мой пришел в Кремль с собакой — пуделем или, извините, квартальный имел при себе собаку, хорошенько не упомню. Как бы то ни было, но у них именно за собаку произошла та ссора и кончилась тем, что отец мой вышел в отставку, А что сталось с квартальным — не знаю или, лучше, я забыл это происшествие, так что едва вспоминаю главную причину его. Вне службы отец мой находился недолго. И вот по какому случаю вторично поступил на нее и продолжал оную до самой кончины своей.

Первые труды

Пред восшествием на престол государя императора Павла Петровича главным начальником Московской кремлевской экспедиции был сенатор, князь Степан Борисович Куракин, который, озабочиваясь приготовлением повеленных работ к коронации императора и желая иметь для того опытных и способных людей, обратился к отцу моему с форменным ордером, приглашая его вступить в службу как по имеющейея надобности в знающих архитекторах, так и потому, что он всегда считал его за отличного чиновника в отношении усердия и верности своему долгу.

Мне отец ничего не сказывал, как он был принят князем Куракиным, но знаю и помню очень хорошо, как действовал отец мой, поступив вторично на службу. Все это я слышал от отца, который рассказывал это несколько раз многим, когда заходила речь о коронации Павла Петровича.

Князь поручил ему исполнить все те работы, какие назначены были по высочайшему повелению и внутри, и по окружности Петровского дворца, в котором государь должен был остановиться пред церемонным шествием в столицу.

Все назначенные по высочайшей воле работы как внутри дворца, так и в принадлежащих к нему строениях были уже окончены. Ежеминутно ожидали высочайшего прибытия. Но на день прибытия, вечером, прискакал курьер из Твери с повелением, чтобы к высочайшему прибытию, именно к вечеру другого дня, были сделаны во дворце следующие перемены: опочивальню переместить в кабинет, а сей последний обратить в опочивальню.

А как для исполнения всего этого предстояло не только переместить мебель из одной в другую комнату, но снять со стен обои и занавесы и одни другими заменить, изменить принадлежности, переставить убранство каминов и пр., то как для всего этого нужны были разнородные рабочие, вещи и материалы, а срок исполнения всех работ поразительно короток.

Всякий, кто даже вовсе не знаком с подобными делами, должен согласиться, что положение всех бывших при том было весьма незавидно, и особенно отца моего. Князь Куракин и по натуре своей был человек горячий, а тут уже просто не помнил себя — бегал из угла в угол, кричал, бранился и даже, не помня себя, схватил было кирпич, и хотел пустить им в отца моего. Однако после такой суматохи все было кончено благополучно.

До прибытия государя за час времени ввели в парадные залы дворца гигантского роста кавалергардов, в латах, в огромных ботфортах с такими же шпорами. Когда их начали разводить на посты, к собственным комнатам, полы зал под их маршем в ногу до того заколебались, что бывший тут (кажется) какой-то г. Волков, присланный от государя учредить ему встречу, подозвавши к себе отца моего, сказал ему: «Если сам государь изволит это заметить (указавши ему тростью на полы), то ты счастлив будешь, если отделаешься одной гауптвахтой». Это было критической минутой в жизни отца моего, тем более что полы сделаны были за несколько лет до него, и вовсе не им. Но как часовые разводились не в присутствии государя, и притом же он пробыл во дворце не более двух дней, то угроза г. Волкова, благодаря судьбе, не состоялась.

Отец говорил: «Сколько я намучился, бегая из стороны в сторону, указывая и понукая, но и теперь не могу забыть, до того эта картина была поразительна, стук, крик, треск, толкотня, суматоха, брань, постепенное возрастание ходов и платформы при мерцании огней — все это, кажется, я и теперь вижу. К рассвету все стало стихать и работы осталось на час, не более. Рабочие до того устали, что один, ударив топором, засыпал туг же, другой делал совсем не то, что ему следовало: и того и другого надобно было вразумить по-русски. Сообразивши, что работы остается на час, не более, я решился пойти к себе на квартиру, чтобы причесаться, одеться, и если можно будет, то и напиться чаю. Но только лишь велел я согреть чайник и садился было надевать чулки, как зовут меня к князю Куракину, который прискакал из Москвы, одетый во всю парадную форму, в пудре и в ленте. Думаю: что ж мне делать, не бежать же мне к нему не одевшись?

Я не успел образумиться, как мой князь стоял предо мною в атом своем мундире. Я, разумеется, вскочил. “Что ты делаешь, да я тебя!.. Да знаешь ли ты, что я с тобою сделаю?!” — “Ваше сиятельство, вы изволите видеть, я одеваюсь, чтобы быть готовым к церемонии, притом же имею честь доложить, что вся работа чрез час будет готова, а теперь только 6 часов утра”. — “И ты смеешь еще уверять меня, что все готово, когда и половины не сделано!!!” Знавши раздражительный его характер, я бежал в чем только одет был и скрылся. Он бросился осматривать работу и спустя несколько, призвав меня во дворец, сказал тихо и уже спокойно: “Ну, брат, спасибо тебе, надеюсь, государь будет доволен, все, кажется, кончится хорошо”».

В день ли освящения знамен или после оного, но только знаю, что отец мой, идя куда-то чрез передний двор дворца, увидел стоящего на балконе великого князя Александра Павловича, и в то же самое время стоявший на дворе дворца часовой отдал ему честь. Цесаревич, подозвав отца моего, бросил к нему червонец, приказав отнести его в будку гренадеру. Исполнив это приказание, он возвращался куда ему следовало. Тогда Александр Павлович, стоя все еще на балконе, изволил его спросить:

«Отдал ли ты часовому? » А как отец мой сего последнего предупредил, то тот закричал: «Получил, Ваше Императорское Высочество». Цесаревич улыбнулся и наклонил несколько голову, тотчас после этого изволил войти в комнаты.

Этим заканчиваются мои сведения о первых трудах отца моего, повторном поступлении его на коронную службу.

Последнее «прощай» учителю

Подлинно, если беспристрастно вникнуть, то Казаков был самобытный зодчий и художник в душе. Почти во всех его строениях виден особенный дар и богатство мысли. Предусмотрительность его о прочности строений не менее поучительна. Все это заставляет или дает смелость сказать, что все произведенные им здания мало того что с удивительным искусством изображают собою тот принцип, вследствие которого они созданы, каждое из них говорит само, что в нем происходит или для чего оно создано.

Немного таких людей по этой стезе науки и счастливы в умении сохранить и связать все в общий ансамбль — в том-то и дело, — добиться гармонии, в которой, однако, всякая часть, взятая отдельно, поучительно хороша, все же вместе совокупляются в величественную простоту. Таковым кажется всякое произведение Казакова. Все это, откровенно скажу, требует более опытного и даровитого взгляда и особой способности изобразить. Я же, на свою долю, высказал то, что искренно чувствовал как должное к памяти о Казакове. Теперь скажу о последнем «прощай» отца моего с Казаковым.

Это «прощай» вот как было. В 1810 году в феврале месяце отец мой удостоился получить орден Св. Владимира 4-й степени. Помню, что Казаков был первоначальным его руководителем, а может быть, и благодетелем, и потому отец мой почел своим долгом съездить к старику н поблагодарить его за все прежнее, чрез что самое удостоился такой важной по тогдашнему понятию награды. «Вхожу в спальню, — говаривал отец мой, — старец лежал на постели больной, дряхлый. Сначала он едва узнал меня, потом спросил меня: “Что ты?” — “Я пришел благодарить Вас за все Ваши ко мне милости, наставления, без которых, очень может быть, не удостоился бы столь великой для меня монаршей милости”. Старик приподнялся, подозвал меня к себе, обнял и заплакал… “Спасибо тебе, что ты меня вспомнил, видишь, я почти умираю.

Но как мне приятна награда твоя, а более благодарность».

Отец мой, рассказывая кому-либо об этом последнем «прощай», всегда бывал растроган и не скоро мог прийти в себя. О Казакове он не иначе мог говорить, как с полным уважением и любовью, а эти оба чувства всегда проистекают от искренности и благодарности, что вполне заслуживал Казаков.

Иллюстрации:
Картина Алексея Никитича Бакарева: «Описание работы «Вид села Коломенского с восточной стороны, от Москвы-реки», 1800-е гг.
Спасский храм. Фото конца XIX века

Коментарии к этой записи закрыты