К 220-летию Пушкина, жизнь поэта в произведениях и подражаниях

…А люди с вольнолюбивыми фамилиями Ленский были уже рождены и разлетались по России, как посеяны были Пушкиным зёрна Петровской, европейской романтики — заветы свободы, взлелеявшие возможность совершенствования мира и конечного торжества добра в ущерб «обыкновенному уделу».

И набоковский гувернёр Ленский из «Других берегов», «человек разносторонний, сведущий, умеющий разъяснить решительно всё, что касалось школьных уроков», в то же время проявлявший совершенную бездарность в области финансовой и государственной, то есть именно в той «области, которую он избрал для изучения», — уничижительно был похож на преподавателя законоведения Н. А. Ленского из Тенешивского училища, где учился сам Владимир Владимирович Набоков… [Сделавший впоследствии сложнейший по стилистической задаче перевод «Евгения Онегина» (1964), работавший над ним около 30 лет, снабдив сей труд уникальными по своим лингвистическим, сравнительно-литературоведческим, историко-культурно-бытовым значениям комментариями — тысяча и одно примечание!]

Какое-то невыносимое, нереальное наполнение, насыщение столь короткой жизни, начиная с особенного происхождения — «потомок негров безобразный». Потом Арина Родионовна. Лицейская юность с мимолётным рифмованием в центре блистательно-беспечного дружеского круга будущих столпов отечества — «милого лицейского народца» — чуждого мертвящей зависти. Кипевшего избытком молодых весёлых сил. Грезящего о счастии и, — что простимо, — по возможности избегавшего тягости труда: храбрый Данзас, преданный Дельвиг — Вальтер Скотт с истинно британским юмором, Горчаков (проживший дольше всех из лицеистов — до 83-х лет), Кюхель — «чистейшее существо» и т.д. и т.п.

«Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочёл, о чём мы и не слыхали!» — восклицал Иван Пущин, сосланный впоследствии на пожизненную каторгу по делу декабристов.

Затем — чрезвычайно ранний литературный успех. Ссылки, похожие на путешествия, возвышающие дух до «недостижимой высоты!» (Вяземский). Неусыпный секретный полицейский надзор (с 1827). Несбывшийся рискованный побег в Китай — «Поедем, я готов»…

Любимые женщины, блестящая женитьба — сама его жизнь становится невероятной художественной ценностью, цельностью.

Рукописи (уральские, болдинские, оренбургские, михайловские). Статьи, черновые манускрипты (лицейские, кишинёвские, масонские, отрешковские, арзрумские тетради — всего 18). Беловые автографы, речи, пред которыми бледнели профессорские изречения Вильмена и Гизо.

Полемические заметки. Стихи, поэмы, зловреднейшие эпиграммы-отзывы («беззубая собака, которая не кусает, а мажет слюнями» — о Каченевском). Альбомные записи («уездной барышни альбом»). Драматические произведения, романы, повести, путевые записки. Исторические исследования (историком «Пугачёвского бунта», приготовляясь к «Истории Петра», Пушкин и умер).

Анекдоты — table-talk. Критические статьи, заметки на полях (на книге Батюшкова напр.). Пометы («тайны письмена») и маргиналии на чужих книгах («ркучи», «стязи», «рози», «истягнеши», «стуга» — в «Слове о полку…»). Переводы, дневник (2 части из 3-х утеряны). Письма (почти 800). Деловые бумаги, да ещё и 2 000 рисунков…

Хм, ещё и Гоголь с пушкинскими сюжетами «Ревизора» и «Мёртвых душ». Ненавязчивое признание Толстого о промелькнувшем вдруг замысле «Анны Карениной» при чтении пушкинского отрывка «Гости съезжались на дачу…». А заглавие главного романа Льва Николаевича, не исключено, взято из этих строк: «…Описывай, не мудрствуя лукаво, всё то, чему свидетель в жизни будешь: войну и мир…» («Борис Годунов»).

Подражание юного демониста Лермонтова, будущего сладострастного «поэта сверхчеловечества» (Мережковский), как знак принятой эстафеты русской аполлинической мысли.

Прядка пушкинских локонов, — святыня на всю жизнь, — срезанная слугой для 19-летнего Тургенева, не написавшего пока ни строчки. Сколько ещё? — да бесконечно!
Не говоря об эпистолах фальсифицированных, исковерканных, по словам Л. Павлищева. А также о письмах и тетрадях, сожжённых под страхом приезда царского фельдъегеря. Уничтоженных и до сих пор не найденных («Сожжённое письмо»). Начиная с лицейских воспоминаний.
[Хотя несомненно, «чемпион» по невосполнимым утратам творческого наследия — Лермонтов.]

Время непростое (а бывают простые времена?), конфликтное, осыпающее камнями и кремнием жизненный путь молодых поэтов, дворян, русских людей, но…
Юнкерские кутежи, великосветские балы, ослепительно красивые утончённые женщины, благородные умные друзья…

Одновременно в высшей степени обладание чувством родины, её истории, культуры, вообще чувством народности. Конечно же, казни-высылки-изгнания, декабристы с их барской беспочвенностью («Любовь ли петь, где брызжет кровь…»). Кавказская война (куда ж без неё?) с лермонтовской симпатией к Востоку. Не затухшее эхо Бородино («…Вотще лишь гневом дух пылал!..»). Заморские приключения с бурной и крупной карточной игрой и дуэлями (несостоявшаяся стрельба П. с Толстым-Американцем)[1].

Но ведь дуэли, впрочем, как и волокитство были тогда обыкновенны и в жизни, и в романах (правда, восемь из десятка кончались ничем): Онегин с Ленским, Печорин с Грушницким, Пьер Безухов с Долоховым, и далее — от «Вешних вод» до чеховской «Дуэли».

Грибоедову тоже на дуэли пуля прошила мизинец. Тургенев с Толстым чуть не пострелялись, в конце концов. Михаил Юрьевич, святая душа в святом порыве, хотел вызвать убийцу Пушкина (вслед за горячо любимым А.С. братом Львом) и далее, далее…

По-шиллеровски брошенные в гроб друга перчатки Вяземского и Жуковского — тайный знак неприятия «тяжкого млата» судьбы. Пуля «бравого майора Мартынова», срезавшая верхушку с дерева русской поэзии. Суровый голод Некрасова, каторга Достоевского, разжалованный в солдаты Полежаев, вынужденная эмиграция Герцена, туберкулёз Белинского и далее… далее…

Сама История, как кипящая страсть — «источник наслаждения и горя» (Висковатый) — наводит на мысль о неизбежности трагедии величайшего из великих. Убрать, изъять которого из памяти-сознания народа стоило бы этому народу ещё большей трагедии, если не сказать — перерождения. Ведь даже в самые худые времена мы во многом спасались и спасаемся Пушкиным. И это неудивительно: образ Пушкина существует в нашем национальном духовном бытии уже сам по себе, как бы помимо даже стихов: «так иной раз истово чтущие Христа могут не знать и трёх строк Священного писания и спотыкаются сразу за первыми словами “Отче наш”…» (Н. Скатов).
Но дух — известно, что такое дух:
Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух…
*
С моим названьем станут повторять твоё…
Лермонтов
«Назовут меня, сразу же назовут и тебя», — сформулировал Михаил Булгаков славу обольстителя-балагура, проходимца, имевшего три отечества — два имени, пустого светского льва поручика Дантеса. Будто славу Понтия Пилата с Брутом, Лермонтова и Мартынова — скопца Смерядкова с Иваном Карамазовым…

Какого «Гамлета», какого «Макбета» унёс он с собой в могилу, и что было бы с русской литературой, если бы Пушкин прожил столько же, сколько Шекспир? — с горечью спрашивает потомков Л. Шестов. И тут же отвечает, что каждый раз, когда приходится вспоминать об ужасном событии, нет возможности подавить рвущийся из груди невольный вздох: мы не можем простить судьбе и её орудию, Дантесу, их жестокости — Пушкина у нас нет, вместе с ним ушли навсегда в могилу бесценнейшие перлы художественного творчества.

Но — Пушкин у нас был, и от него осталось великое наследие, которое уже никакими силами не может быть вырвано. Это наследие — вся русская литература.
Выходя на дорогу, душа оглянулась:
Пень иль волк, или Пушкин мелькнул?..
*
Он истину мира сего
Принёс на ладони тебе…
Ю. Кузнецов
3 февраля 1837 года московский почт-директор А. Я. Булгаков, должностные обязанности которого в полной мере соответствовали его «любознательному» и общительному характеру, в письме к своей дочери О. А. Долгоруковой, находившейся в тот момент в Баден-Бадене, сообщает:
«Несчастный отец поэта ни о чём не подозревает. Третьего дня я встретил его идущим пешком. Мы побеседовали с минутку, и мне было так тяжело видеть этого несчастного спокойным и не подозревающим несчастья его ожидающего».
…И пред ним, со всех сторон
Тени, тени, тени —
Пущин, Кюхля и барон
Огненный Катенин.

…Кончен путь. Последний брег.
Чей-то крик: «Начните!»
И без чувств упал на снег
Пушкин, сочинитель.
М. Кузмин, 1927

«Мне остаётся одно: молить Бога не отнять у меня памяти, чтоб я его не забыл», — это было произнесено папой с раздирающей «ласковостию», по словам Баратынского, навестившего Сергея Львовича в ту самую минуту, как того уведомили о страшном происшествии. — «Он, как безумный, долго не хотел верить», — сообщает Евгений Абрамович в письме к Вяземскому о том, как воспринял трагическое известие отец, узнавший о смерти Саши от своих близких знакомых. Которые «уведомили» его о случившемся почти неделю спустя — между 3 и 5 февраля.

Именно к упомянутому почт-директору обратился Жуковский коротенькой и важной записочкой, рассчитывая на крайне неумеренное любопытство Булгакова (получившего послание от Ж. 25 февраля): «Вот тебе, милый Александр, письмо, которое передай от меня Сергею Львовичу, — и добавил: — Можешь его после вытребовать и прочитать в нём описание последних минут Пушкина».

Вне всякого сомнения, Булгаков тут же полностью скопировал оригинал.

Не приходится сомневаться и в том, что такую же возможность почт-директор предоставил также и другим лицам, пожелавшим иметь список со знаменитого письма, сослужив, в принципе, добрую службу потомкам и самому П. [Жуковский реабилитировал А.С. в глазах царя, превознося и возвеличивая государя, пренебрегая истиной, таким образом обеспечив материальное будущее семье поэта, защитив его творческое наследие от запрета и гонений.] Заставив лишь наморщить лбы дотошных учёных-пушкиноведов. Потерявших (не по воле своей, а ввиду активного обмена копиями дуэльных писем между московским и петербургским почтамтом) непосредственно оригинал:

«Прости, мой бедный Сергей Львович! Я не думал, что мне придётся хоронить его, быть опекуном его сирот и издателем его сочинений, оставшихся по смерти. Лучше когда бы он мог оказать эту последнюю услугу мне… Прилагаю список с собственноручной записки Государя, который оригинал написанный карандашом хранится у меня; я получил её от него лично на другой день смерти Пушкина… Не знаю, прочтёшь ли ты что я написал; я имею привычку писать мелко, когда пишу скоро, а перечитывать нет время. Прости»[2].

Примечания:

[1] Вообще в пренеприятных столкновениях, со стрельбой и без неё, П. участвовал неоднократно: с В.А.Сологубом, Н.Г.Репниным, с московским знакомцем С.С.Хлюстиным, полковником Старовым в Кишинёве и т.д. «Я был один. Врага я видел в каждом…»—Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах. (Кстати, и через 30 лет после дуэли с П. п-к Старов корил себя за «капитальную глупость», кот. он сделал в своей жизни, стрелявшись с гением.)

[2] Из завершающей, не очень известной широкой публике части письма Жуковского к С.Л.Пушкину. Лёгшего в основу статьи Ж. «Последние минуты Пушкина». Копия этого письма была найдена в «парижских тетрадях» (с материалами о дуэли и смерти П.) известного собирателя и знатока национальных русских ценностей А.Я.Полонского.

Игорь Попов, Сноб

Метки

Коментарии к этой записи закрыты